Сотрудники Музея Востока, как и все другие люди, болеют, грустят, хохочут в голос над смешным рассказом, перечитывают любимые книги, когда тревожно, и сворачиваются клубком с томиком любимого автора на даче под горячий пирог. В интервью с Советником директора по международным вопросам Софьей Чертихиной выяснилось, почему бумажная книга до сих пор побеждает экраны, как дневники Жюли Мане могут быть увлекательнее сериала и зачем читать про капризы Шаляпина и беременных моделей Климта. Спойлер: музейщики тоже загибают уголки страниц и ищут ответы на странные вопросы – например, написал ли всё-таки Ренуар той самой танцовщице?
«Я абсолютный ретроград и человек бумажных книг. С электронными носителями не складывается совершенно: нет ощущения, что читаю. Слушая аудиоформат, я быстро ухожу в свои мысли и опоминаюсь на какой-нибудь 10 главе.. По работе я много времени провожу за компьютером, так что на досуге хочется быть максимально далеко от любых экранов.
Сложно выделить самую любимую книгу, сразу хочется уточнять: любимую в каком жанре, у какого-писателя или для какого настроения? Поэтому, о чем вспомню первым, про то и расскажу.
В свое время меня очень тронула книга «Пока мы лиц не обрели» Клайва Стейплза Льюиса. Здесь и переосмысление мифа, и ненадежный рассказчик, и неожиданный финал. Миф о Психее никогда не был моим любимым, в целом прекрасные идеальные добродетельные персонажи чаще вызывают у меня скуку, если не раздражение. То ли дело старшая сестра Психеи – Оруэль — сильная, страстная, отважная, сложная, всю жизнь преодолевающая всевозможные трудности и беды, больше всего на свете жаждущая любить… Душевная калека, удушившая своей силой и любовью всех близких и дорогих ей людей и осознавшая это лишь в конце жизни. Сопереживала ей всю книгу. Кстати, эта тема отравленной любви и гордыни прослеживается у Льюиса и в «Расторжении брака», однако там осознания не происходит.
Обожаю всякое «закулисье», и этим, наверное, объясняется любовь к мемуарам и дневникам. Например, дневники Жюли Мане «Growing up with the impressionists» – дочери Берты Моризо и племянницы Эдуарда Мане. Пожалуй, лучше всего привести события одного дня, например, 29 ноября 1895 года в моем вольном переводе. Жюли тогда было 17 лет:
«Сегодня мы ходили повидать месье Ренуара. Он нас встретил около своего ателье:
– Не хотели бы вы сходить к месье Дега? – и мы пошли к месье Дега. […] Его ателье очень захламлено, он много работает над скульптурой обнаженной натуры. Модель как раз покидает его ателье, когда мы заходим.
— Смотрите, Ренуар, не хотите себе милую маленькую модель?
— Да, очень бы хотел, но я уезжаю.
— А я вас знаю, — продолжил Ренуар, обращаясь к модели, — и напишу вам, когда вернусь. […]
Позже вместе с месье Дега и месье Ренуаром мы пошли к Воллару, у которого проходила выставка Сезанна. […] Я купила картину…
— Вы только посмотрите на этого маленького коллекционера, — сказал мне месье Дега… Мы простились с месье Дега и вышли с месье Ренуаром. Ему надо уезжать к его жене, чтобы купить дом, который он не хочет покупать…»
Сразу столько вопросов. Что там была за модель? Скорее всего, одна из маленьких танцовщиц из Опера Гарнье? Написал ли ей в итоге Ренуар? Дом на юге он, кстати, купит только в 1907 году.
На русский книга, к сожалению, не переведена, но на английском есть. А если ищете, с чем попрактиковаться во французском — очень советую: язык не сложный, а читается легко.
Кстати о Ренуаре и его натурщицах. Очень люблю книгу молодого английского биографа Кэтри Хьюитт – «Танцовщица Ренура. Секретная жизнь Сюзанны Валадон» («Renoir’s Dancer. The secret life of SusanValadon»). Сюзанна была одной из любимых моделей Ренуара и немного его любовницей. Дружила с Тулуз-Лотреком, Дега, Ренуаром, позднее с Пикассо и Браком. Рисовала сама, и довольно успешно, стала первой женщиной, принятой в Национальное общество изящных искусств в 1894 году. Её сыном был художник Морис Утрилло, а ещё у неё был роман с композитором Эриком Сати. Говорят, он сделал ей предложение после первой же проведённой вместе ночи… и больше так никого и не полюбил.
У этого же автора есть книга «The Mistress of Paris» про одну из самых блестящих куртизанок времен Belle Époque в Париже, Вальтес де Ла Бинь. Её портреты рисовали Мане и Жерве, Золя вдохновился на Нану, а в любовники записывали даже Наполеона III.
Эти книги выходят за рамки просто биографий. Автор плавно погружает в тот ушедший Париж и прекрасную эпоху. И вот мы уже читаем отрывки из светской хроники, узнаём последние сплетни, посещаем премьеры, переносимся с улочек Монмартра в высокие кабинеты премьер-министра Франции и следим за возведением Эйфелевой башни.
В Москве и в Петербурге тем временем ходили в Императорские театры.
Одной из своих самых удачных находок на книжных развалах я считаю записки Владимира Аркадьевича Теляковского – последнего директора императорских театров. О, это просто нечто невообразимо чудесное. Смотрите сами:
— Завтракал у кн. Волконского и говорил о московских делах. 16 октября 1899 года.
— Заходил сегодня А. Чехов говорить по поводу «Дяди Вани». 21 апреля 1899 года.
— Присутствовал на «Ледяном доме». Дягилев, приехавший смотреть оперу, был в восторге от постановки, равно как Серов и Мамонтов. Серов просил мне передать, что он прямо поражен успехами постановок на Большом театре. 17 ноября 1900 года.
— Присутствовал в Большом театре на первом представлении балета «Лебединое озеро». Балет в общем представлен превосходно. Декорации первого и 3-го действий Головина, 2-го и 4-го Коровина. Декорации очень удались, как те, так и другие. Костюмы поразительны по красоте красок и замысла. 24 января 1901 года.
— Был сегодня в 3 1/2 часа у Васнецова. Говорил с ним о театрах. Васнецов ссылался на срочные работы и принимать активное участие в постановках отказался, но сказал, что с удовольствием будет смотреть эскизы художников и будет им делать свои замечания, если они согласны, будут приносить к нему по воскресеньям свои эскизы и будут его слушать мирно. Рекомендовал особенно Коровина, Головина, Врубеля, Симона, Сомова, Клодта и Малютина. 23 января 1900 года.
Пожалуй, мое любимое это:
— Сегодня Баркал мне донес, что Шаляпин приехал в 11 часу вечера в Большой театр и сказал, что болен и петь «Жизнь за царя» в пятницу не может. По разборе дело оказалось, что Шаляпин здоров, а просто не желает петь «Жизнь за царя», ибо считает, что партия эта ему не удается. 27 сентября 1900 года.
Книгу «Лето целого века» Флориена Уллиеса не прочитал, кажется, только ленивый. Талантливо собранная хроника событий, чувств и обид самых разных исторических персоналий затягивает сразу, книга проглатывается буквально за пару вечеров. Чего только стоит насморк Рильке, кошка Фрейда или беременные модели Климта? А «основной род деятельности — непристойность» у Фернандо Оливье? Здесь пьют, изменяют, нервничают, обижают, обижаются, пытаются радоваться, пьют кофе в кафе «Империаль» в Вене, уединяются в Швейцарии и немецких Альпах, ругаются с родителями, делают предложения, выходят замуж, еле терпят своих супругов, рожают детей, бросают детей, возвращаются к детям, меняются любовниками, ссорятся с друзьями, волнуются, надеются и теряют надежду, пишут письма, ждут письма, и, конечно, много работают. Словом, живут.
В Вене Гитлер рисует акварели, а Сталин гуляет по парку. Николай II приезжает на свадьбу в Берлин. Марсель Дюшан представляет свою «Обнаженную…» в Нью-Йорке, в Москве Малевич рисует свой чёрный квадрат, а шляпное дело Шанель растёт в Довиле. В Париже Дягилев и Нижинский репетируют «Весну священную». А Томас Манн живёт по такому четкому распорядку, что мог бы написать пару статей об эффективном планнинге.
«Здесь не хватает никакой концепции», — говорит мне коллега-искусствовед и рекомендует обратиться к Лэнг с её «Одиноким городом». И Флориан действительно ничего не объясняет. И здесь это, пожалуй, и не надо. Вся книжка моя в карандашных пометках и загнутых уголках страниц. Так много живых, искрящихся фактов, что не знаешь, куда бежать читать дальше. Хорошо, что есть и продолжение «Что я на самом деле хотел сказать», вышедшая недавно, – «Любовь в эпоху ненависти».
У меня на полке уже припасены, говорят, очень вдохновленные Флорианом «Бражники и блудницы» Максима Жегалина про поэтов серебряного века.
Я бы прочитала примерно раза в два больше книг, если бы не дурацкая привычка перечитывать, особенно когда болею. Говорят, это еще очень свойственно тревожным людям – нам очень надо знать заранее, как все сложится. Не иначе, как попытка контролировать Вселенную и прочее неподвластное. Но размышлять об этом некогда – случайные прохожие вот-вот улыбнутся друг другу на бульваре Сен-Жермен на второй странице, а уже на четвёртой он пригласит её поужинать вместе…
Совсем не сложилось с Франсуазой Саган, но очень люблю Анну Гавальду. Туда же «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, вот уж где точно все сложится хорошо. Или рассказы О. Генри — верное лекарство от хандры и сплина.
«Волхвы», «Последний листок», «Третий ингредиент» — одни из моих самых любимых и теплых историй, когда-либо мной прочитанных. Что ещё добавить, как не «Входи, Лук»?
В число любимых душевных книг всегда входят Джером К. Джером с его «Трое в лодке, не считая собаки», а также вся серия про Дживса и Вустера П. Вудхауза. Иногда хохочешь в голос.
А когда удается приехать на дачу, сразу тянет схватить любой чеховский томик или нырнуть в Бунина. Сидишь, свернувшись клубком в кресле, собаки приходят обниматься. Хочется сказать, что из любви ко мне, а не к только испеченному еще горячему пирогу (без которого дача совершенно немыслима!).
Особое место в сердце занимает «Шутка мецената» Аркадия Аверченко. Впервые я увидела пьесу на сцене театра им. Маяковского — это была совершенно гениальная постановка! Ужасно грущу, что её уже много лет как сняли. И только спустя годы я, наконец, прочитала и оригинал. Ну очень же! И смеёшься, и больно. Обожаю!
Благодаря театру им. Маяковского я в свое время также открыла до себя Лопе де Вега. На их постановке «Валенсианских безумцев», помню, смеялись до слез. Благодаря им же мною был прочитан и двухтомник испанской поэзии из домашней библиотеки (музыкальные номера были поставлены на их стихи).
Не могу не сказать хотя бы три слова о любимой теме частного коллекционирования. Полагаю, я уже превысила все размеры, поэтому отмечу только одну, возможно, неочевидную книгу «Письма к Камондо» Эдмунда де Вааля. Это совсем не классическая биография о когда-то могущественном клане банкиров, коллекционеров и филантропов, а скорее лирические размышления человека, художника, глубоко тронутого историей этой семьи. Сын Моисея де Камондо — Ниссим — погиб в Первую Мировую войну, а Моисей завещал свой дом и всю свою коллекцию государству и распорядился открыть частный музей имени сына. Во время Второй мировой большая часть семьи Камондо была убита во время Холокоста, а музей и коллекция сохранились. Там безумно красиво и всегда очень тихо. Книга написана, в общем-то, непрофессиональным писателем, там достаточно личных отступлений, однако, читается легко, быстро и дает очень яркий портрет нескольких частных жизней, который совершенно точно не может не тронуть.
Наверное, очень легко догадаться, что рубеж 19-20 веков — мой любимый период в истории».
Источник: Музей Востока