Поэт саманидской Бухары, которого в иранистике называют отцом персидской поэзии, а в Таджикистане основоположником таджикской классической литературы
Около 858/860 – 941
Поэт Рашиди Самарканди, писавший через несколько поколений после Рудаки, оставил строку, в которой признался, что сосчитал его стихи «тринадцать раз сто тысяч», и строку эту можно прочесть двояко, находя в ней то сто тысяч бейтов, двустиший, то миллион триста тысяч. До наших дней из этого наследия дошло около тысячи бейтов, которые исследователи по крупицам собирали из средневековых антологий, словарей и исторических сочинений. Жизнь поэта восстанавливали по преданиям и по его собственным стихам, а облик по скелету из могилы в селении Панджруд под Пенджикентом, которую считают местом его погребения.
Молодой поэт поёт под чанг в вечернем саду саманидской Бухары. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Абу Абдаллах Джафар ибн Мухаммад, вошедший в историю под именем Рудаки, родился около 858–860 года в окрестностях Самарканда и большую часть жизни провёл при дворе Саманидов в Бухаре, где стал самым прославленным персидским поэтом своей эпохи. В «Энциклопедии Ираника» и «Британской энциклопедии» он представлен как поэт, которого принято называть отцом персидской поэзии, в Таджикистане его чтут как Одамушшуаро, «Адама поэтов», и основоположника таджикской классической литературы, а М. Л. Рейснер и А. Н. Ардашникова, авторы учебника «Персидская литература IX–XVIII веков», написанного в Институте стран Азии и Африки МГУ, приводят его прозвища «Соловей Хорасана» и «Адам поэтов Ирана».
Рудаки при дворе Саманидов
Составитель антологии XIII века Ауфи писал, что к восьми годам мальчик знал наизусть весь Коран и уже слагал стихи, а играть на арфе-чанге его учил известный музыкант Абу-ль-Абак Бахтияр. Рудаки сам пел свои стихи, аккомпанируя себе на чанге, и потомки не раз сравнивали его с Барбадом, легендарным певцом сасанидского царя Хосрова II. Рано прославившись как певец и музыкант-рапсод, ещё в молодости он получил приглашение в Бухару.
Придворный поэт читает стихи эмиру в приёмном зале саманидского дворца. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Саманиды превратили свой двор и обе столицы, Самарканд и Бухару, в средоточие арабской учёности и в очаги возрождения персидской словесности, поощряя придворную поэзию на новоперсидском языке. Рудаки покровительствовал везир Абу-ль-Фазл Балами, и со временем поэт стал панегиристом и собеседником эмира Насра II, правившего с 914 по 943 год. По словам Низами Арузи Самарканди, автора книги XII века «Собрание редкостей, или Четыре беседы», среди приближённых государя никто не был в такой чести и ничьи слова не принимались так охотно. Свыше сорока лет Рудаки возглавлял плеяду поэтов при саманидском дворе, достигнув большой славы и богатства.
С поэтами Шахидом Балхи и Муради его связывала тесная дружба, и от элегий, которые Рудаки сложил на их смерть, сохранились отрывки. В плаче по Шахиду, умершему в 930-х годах, «Ираника» слышит не только скорбь по другу, но и тревогу поэта о собственной судьбе. Сам Шахид Балхи писал о Рудаки так: «Стихи поэта подобны [обычным] словам, / А стихи Рудаки – это подобие [речей] пророка».
Слава придворного поэта отразилась и в позднейших легендах. Персидский поэт Аттар в одной из своих поэм рассказывает, как Рудаки встретил у дороги дочь балхского наместника Кааба, Робию Балхи, подивился её поэтическому дару, запомнил её стихи и прочёл их на пиру у бухарского царя.
Ручей Мулиён
Часто о Рудаки пересказывают предание, которое записал тот же Низами Арузи. Эмир Наср, рассказывает он, решил провести весну и лето со свитой на тучных пастбищах Бадгиса под Гератом, и пребывание это растянулось на четыре года, так что истосковавшиеся по дому придворные попросили Рудаки уговорить государя вернуться в Бухару, пообещав ему пять тысяч золотых динаров.
Конный отряд переправляется через широкую реку по дороге в Бухару. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Улучив минуту, поэт тронул струны чанга и запел стихи, известные по первым словам «Буйи джуйи Мулиён», о столице и об имении на ручье Мулиён. В переводе Рейснер и Ардашниковой они начинаются строкой «Аромат ручья из Мулийана доносится…». В них отряд всадников переправляется через Амударью, спеша в родную Бухару, а эмира стихи уподобляют кипарису и месяцу, Бухару же саду и небесам: «Эмир – кипарис, а Бухара – сад. / Кипарис в [свой] сад возвращается». Выслушав эти стихи, эмир, по преданию, сошёл с трона, вскочил на коня, оставив сапоги, и поскакал к Бухаре, а вельможи удвоили обещанную поэту награду. Тот же Низами Арузи добавляет, что, когда Рудаки на обратном пути добрался до Самарканда, его поклажу везли четыреста верблюдов, а у Ауфи к верблюдам прибавлены ещё и двести невольников на службе у поэта.
Энциклопедия «Ираника» называет этот рассказ отчасти вымышленным и замечает, что мастерски рассказанное обрамление стало ещё одной причиной, по которой эти стихи так широко известны.
«Мать вина» и рассеянные строки
Из касыд Рудаки, длинных стихотворений, которые строились по канону из вступления и хвалебной части, полностью сохранились только две. Первая из них, получившая в иранистике название «Мать вина», уцелела благодаря составителю анонимной «Истории Систана», который включил её в рассказ о том, как эмир Хорасана послал дары наместнику Систана в благодарность за военную поддержку. Свою щедрую награду правитель сопроводил парадным стихотворением Рудаки, и касыда воспевает отборное вино, которое тоже было частью подношения. Начинается она образом, давшим ей имя: «Мать вина следует принести в жертву, / Дитя ее схватить и заключить в темницу».
Давильня винограда в саманидскую эпоху: гроздья в каменном чане и глиняные кувшины-хумы. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Вступление со всеми тонкостями ремесла описывает, как готовят вино, и воспевает его цвет, красный, как коралл и рубин, и аромат, подобный запаху алой розы и амбры, а за ним следует хвала государю, который сидит на пиру среди знати, пока юные виночерпии обносят гостей чашей. «Ираника» называет эту касыду самой знаменитой у Рудаки и образцом жанра.
Кроме двух касыд дошли около сорока четверостиший-рубаи и фрагменты произведений панегирического, лирического и назидательного содержания. Больше всего среди них стихов о любви, и в одном из таких отрывков разлука названа шквалом, который «с корнем вырвал древо моей жизни». Принято считать, что рукописи его стихов, как и многие рукописи из дворцовых библиотек Хорасана и Мавераннахра, погибли во время монгольского нашествия.
«Старческая» касыда
Вторую касыду, дошедшую целиком, называют «Старческой», и в ней Рудаки оглядывается на прожитую жизнь. Начинается она жалобой «Стерлись и выпали у меня все зубы. Нет, то были [даже] не зубы, а сияющие светочи», и поэт перебирает утраченные зубы, которые когда-то сияли, как капля дождя, жемчуг, кораллы и утренняя звезда. Затем он рассуждает о законах вечно меняющегося мира, где пустыня расцветает садами, а сады снова сменяет бесплодная степь, и где лекарство становится ядом, а яд опять лекарством, и вспоминает молодость, когда был беззаботен, красив и богат, удачлив в любви и обласкан сильными мира сего.
Старый поэт передаёт чанг юному чтецу при свете светильника. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
По традиции считается, что касыда обращена к юному чтецу стихов, рави, по имени Мадж. По-видимому, потеряв в старости голос, поэт уже не мог сам петь под чанг и нанял помощника, и сохранились строки, в которых Рудаки обращается к нему по имени: «О Мадж! Теперь ты учи наизусть мои стихи и пой их. / От меня – чувство и мысль, от тебя – плоть и душа». Подводя на склоне лет итог своей жизни, Рудаки видит назначение поэта в том, чтобы смягчать сердца: «О, сколько сердец я уподобил шелку при помощи стихов, / А ведь прежде были они [тверды], как камень и наковальня».
С гордостью перечисляет он и награды. В доме любого именитого дихкана для него находились серебро и конь, эмир Хорасана вручил ему сорок тысяч дирхемов, эмир Макан прибавил к ним пятую часть этой суммы, а вельможи ещё восемь тысяч, и строки об этом заканчиваются вздохом «Хорошие были времена!». Есть в касыде и строка «Подай посох, ибо настало время посоха и сумы». Рейснер и Ардашникова предупреждают, что «Старческая» построена по канонической схеме и что именно подробности в её концовке побудили исследователей читать как автобиографию весь текст, а «Ираника» с осторожностью допускает, что касыду можно прочесть как свидетельство немощи и бедности, выпавших поэту на долю в конце жизни.
Утраченная «Калила и Димна»
Вероятно, самой большой потерей «Ираника» называет стихотворное переложение «Калилы и Димны», книги притч, восходящей к древнеиндийской «Панчатантре». От поэмы сохранилось около ста двадцати бейтов, и учёные спорят, какая из среднеперсидских обрамлённых повестей легла в её основу, действительно ли «Калила и Димна» или «Книга Синдбада», вошедшая в арабский свод «Тысяча и одна ночь» под названием «Рассказ о царевиче и семи визирах».
Раскрытая средневековая рукопись «Калилы и Димны» с миниатюрой двух шакалов. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Средневековые источники называют только две поэмы Рудаки, «Солнцеворот» и «Калилу и Димну», а современные исследователи, собирая отрывки, написанные разными стихотворными размерами, насчитывают их больше, по разным подсчётам от шести до девяти. В Большой советской энциклопедии названы «Калила и Димна» и пять других поэм, Брагинский выделял семь, Мирзоев девять. Фирдоуси, вспоминая в «Шахнаме» «Калилу» Рудаки, пишет, что текст прочитали поэту вслух, и в этой строке «Ираника» видит возможное указание на его слепоту.
Слепота Рудаки
Антологии Ауфи и Даулатшаха Самарканди (XV век) сообщают, что Рудаки был слеп от рождения. Его собственные описания природы, точные и полные красок, заставляют «Иранику» сомневаться в свидетельстве Ауфи, и по некоторым намёкам в стихах энциклопедия допускает, что зрение он потерял в старости. В средневековой историографии начиная с XIII века существовала и ещё одна версия, по которой поэта ослепили насильно.
Старый слепой поэт с закрытыми глазами слушает утренний сад. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Насир Хусрав, поэт и идеолог исмаилизма XI века, писал об авторе назидательных стихов: «Тот поэт незрячий, но ясновидящий». Эти слова относят к Рудаки, хотя некоторые исследователи считают, что речь в них идёт о слепом арабском поэте аль-Маарри. В середине XX века к этому спору подключилась антропология.
Опала и последние годы
Под конец жизни судьба Рудаки, по всей видимости, изменилась. Рейснер и Ардашникова полагают, что он попал в опалу из-за симпатии к карматам, одной из ветвей исмаилитов, а косвенным подтверждением, по их словам, может служить высочайшая оценка, которую дал его стихам Насир Хусрав. Иранский исследователь Саид Нафиси связывал перемену в судьбе поэта с отставкой его главного покровителя, везира Балами, смещённого в 938 году после мятежа против исмаилитов, и допускал, что зрение поэт потерял в старости после неудачной операции катаракты или, возможно, в наказание после падения везира.
Старик с посохом и мальчик-поводырь идут по дороге среди холмов в сумерках. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Судя по косвенным данным, Рудаки был отлучён от двора. Большая советская и Краткая литературная энциклопедии пишут, что незадолго до смерти он подвергся изгнанию и умер в нищете, а по учебнику Рейснер и Ардашниковой, в 941 году он умер глубоким стариком в родном селении.
Могила Рудаки в Панджруде
В 1940 году таджикский писатель и учёный Садриддин Айни выпустил книгу «Устод Рудаки», собрав в ней 804 бейта поэта. Он же занимался поисками места, где родился Рудаки, и, изучив исторические рукописи, указал его предполагаемую могилу в селении Панджруд под Пенджикентом.
Антрополог-скульптор лепит голову старика в мастерской середины XX века. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Проверить его предположение взялись в середине 1950-х годов, когда к 1100-летию поэта могилу решили вскрыть, и раскопки вёл антрополог Михаил Герасимов. Поскольку точное место погребения известно не было, Герасимов начал с того, что внимательно изучил все дошедшие стихи Рудаки. В поздних касыдах он не нашёл ни одного зрительного образа, тогда как ранние оказались полны красочных эпитетов и сравнений, и отсюда заключил, что поэт ослеп уже взрослым. Ещё до начала работ он перечислил признаки, по которым погребение можно было бы приписать Рудаки: могила за садом в Панджруде, следы мазара, почитаемого надгробия, над ней, отсутствие поздних подзахоронений, старый мусульманский обряд, мужчина в старческом возрасте без единого зуба и следы слепоты в скелете.
О раскопках Герасимов написал книгу, вышедшую в Сталинабаде в 1958 году, и по словам рецензента этой книги, антрополога В. П. Алексеева, раскопки подтвердили этот прогноз с точностью, «какая обычно является достоянием физического эксперимента». Над погребением за стеной старого сада нашлись следы разрушенного мазара, поздних захоронений в могиле не оказалось, а скелет принадлежал мужчине, умершему в возрасте 70–80 лет, и на обеих челюстях не было зубов. Следы слепоты Герасимов увидел в атрофии верхнего края глазниц и в строении позвоночника, характерном для походки слепого человека, который держит голову высоко поднятой.
Все эти особенности, писал Алексеев, «позволяют предположить», что раскопанный скелет действительно принадлежал Рудаки. Учебник Рейснер и Ардашниковой считает, что работа Герасимова отчасти подтвердила средневековую версию о насильственном ослеплении, а Алексеев писал, что оно «вполне возможно, даже весьма вероятно», но всё же «менее достоверно, чем, скажем, отдельные детали реконструкции». По черепу Герасимов восстановил облик поэта, и его скульптурный портрет, датированный 1957 годом, был готов ещё до постройки мавзолея. Книга вышла тиражом в тысячу экземпляров и уже через год, по словам Алексеева, стала библиографической редкостью.
Мавзолей Рудаки в Панджруде с голубым куполом над склоном горы. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»
Мавзолей над могилой построили в 1958 году, к 1100-летию поэта. К 1150-летию его перестроили, и восьмигранное здание с бирюзовым куполом украсили мастера по керамической плитке из Ирана. К мавзолею из красного кирпича ведёт длинная лестница, вокруг растут тополя, а за ним поднимаются красные склоны гор. Тот же мавзолей изображён на обороте таджикской купюры в пять сомони, на лицевой стороне которой помещён портрет Садриддина Айни.
Память о Рудаки
1100-летие Рудаки в 1958 году отметили Иран и Таджикистан, собрав научную конференцию с участием видных иранских и таджикских учёных. В октябре того же года имя поэта получил Институт языка и литературы Академии наук Таджикистана, а в 1963 году была учреждена Государственная премия Таджикистана имени Рудаки. В Тегеране в 1967 году построили зал Рудаки, позднее переименованный в зал Вахдат, а в 1976 году Международный астрономический союз присвоил имя поэта кратеру на Меркурии поперечником около 120 километров.
К юбилею 2008 года, 1150-летию со дня рождения, Таджикистан при поддержке Ирана, Афганистана и Казахстана предложил ЮНЕСКО присоединиться к торжествам, и генеральный директор организации поддержал эту просьбу. 18 июня того же года в Нью-Йорке прошла церемония, которую провели постоянные представители Таджикистана, Афганистана и Ирана при ООН, и в послании генерального секретаря Пан Ги Муна Рудаки был назван «султаном поэтов». В том же году в центральном парке Душанбе на месте памятника Ленину встал памятник Рудаки работы скульптора Александра Рукавишникова. Имя поэта носят главный проспект Душанбе, прежде называвшийся проспектом Ленина, и Рудакинский район республики, прежде Ленинский, а его портрет напечатан на купюре в 500 сомони. В сентябре 2021 года памятник Рудаки открыли на улице его имени в столице Казахстана, и в церемонии участвовали председатели верхних палат парламентов двух стран.
Каждый год 22 сентября Таджикистан отмечает День Рудаки. В 2026 году торжества в Пенджикенте начались утром 22 сентября, а в городском Дворце культуры прошла международная научная конференция с участием учёных из Таджикистана и Ирана.
Тысяча уцелевших бейтов
В «Четырёх беседах» Низами Арузи, записавший предание о ручье Мулиён, приводит строки о том, что из всей роскоши этого мира от рода Сасана и рода Самана остались лишь «славословия и хвалы Рудаки» и «мелодии и сказы Барбада». Из огромного наследия, которое пытался сосчитать Рашиди Самарканди, уцелело около тысячи бейтов, разысканных в антологиях, словарях и хрониках, и этих рассеянных строк хватило, чтобы спустя больше тысячи лет читатель знал, как благоухает ручей Мулиён, как приносят в жертву мать вина и как старый поэт, вспоминая молодость, просит подать ему посох, потому что настало время посоха и сумы.
Стихи Рудаки и других поэтов приводятся в переводе М. Л. Рейснер и А. Н. Ардашниковой из учебника «Персидская литература IX–XVIII веков».