Кто такая Робия Балхи

В ноябре 2025 года 1050-летие со дня рождения Робии Балхи было включено в список памятных дат ЮНЕСКО на 2026–2027 годы, и юбилейный год, который в Душанбе открылся литературными встречами и международной конференцией, вернул внимание к поэтессе X века, которую иранист Жильбер Лазар назвал первой поэтессой персидского языка. В русской научной литературе её называют Рабиа Балхи или Раби‘а бинт Ка‘б Куздари, а в средневековых антологиях просто дочерью Кааба. Годы её рождения и смерти неизвестны, и почти всё, что о ней рассказывают, сохранилось в сочинениях других авторов: в трактатах о поэтике, в житии суфийского шейха, в антологии XIII века и в стихотворной повести Аттара, где её недолгая жизнь превратилась в легенду о любви и смерти.

Молодая женщина X века пишет стихи тростниковым каламом за низким столом. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Дочь Кааба из Балха и Куздара

Двойная нисба поэтессы, то есть прозвание по месту, с которым связан род, отражает спор о её родине, начавшийся ещё в Средние века. Балхи её стали называть потому, что отец, Кааб, принадлежал к знати Балха, а в учебнике персидской литературы, который написали преподаватели Института стран Азии и Африки МГУ, он назван наместником в этом городе. Составитель антологии XIII века Ауфи связывал Кааба с Куздаром, нынешним Хуздаром в Пакистане, а исследователь Аттара Хельмут Риттер считал его местным правителем Куздара, о котором историки ничего не сохранили, и допускал, что Балх как резиденция Кааба появился в рассказе позднее. Куздар, который географ X века Макдиси называл столицей области Туран, лежал на перекрёстке путей, связывавших Калат, Карачи и Мекран. Аттар, записавший самую подробную версию её истории, называет семью арабской по происхождению, а пустыню между Балхом и Таликаном, известную как пустыня Кааба, исследователи склонны связывать с именем её отца.

Балх X века, обнесённый глинобитными стенами, с цитаделью внутри. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Балх X века, к которому её имя привязала традиция, предстаёт в описаниях того времени как город, окружённый глинобитными стенами с шестью воротами, с цитаделью и мечетью внутри. В трёх километрах к югу от городища и сегодня стоят остатки мечети Хаджи Пияда, построенной во второй половине IX века в саманидском стиле. Девять её квадратных ячеек когда-то перекрывали кирпичные купола, и хотя все они обрушились, на опорах арок ещё виден резной кирпич и штук. Средневековые географы упоминают и балхский рис, о котором шла речь в нашем материале об афганской кухне. Городище занимает около одиннадцати квадратных километров и лежит в двадцати одном километре к западу от Мазари-Шарифа, на севере нынешнего Афганистана.

Робия Балхи и саманидская Бухара

Современницей основоположника персидско-таджикской поэзии Рудаки, умершего в 941 году, её сделал Аттар, и если принять его рассказ, она жила в правление Насра ибн Ахмада, внука Исмаила Самани, то есть между 914 и 943 годами, когда Наср занимал престол. Эту версию повторяют поздние биографы и современные таджикские исследователи, по словам которых поэтесса жила в конце эпохи Саманидов. Ауфи, однако, поместил её среди поэтов газневидского дома, то есть двора Сабуктегина и его потомков, и спор о том, при какой династии она писала, источники так и не разрешают.

Поэт читает стихи на вечернем пиру при бухарском дворе. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Литературовед Сирус Шамиса насчитывает тридцать пять известных поэтов саманидской эпохи и ставит дочь Кааба в один ряд с Рудаки, Абу Шакуром, Дакики, Кисаи, Манджиком и Фирдоуси, а авторы московского учебника пишут, что среди современников Рудаки она «выделяется незаурядным талантом». С Балхом и саманидским двором была связана и семья Ибн Сины, отец которого, переселившись из Балха, служил саманидским наместником в окрестностях Бухары, и около 980 года в селении Афшана под Бухарой родился будущий учёный.

Строки в трактатах и антологиях

Первые надёжно засвидетельствованные строки Робии Балхи приводит Радуяни, автор трактата о поэтике «Тарджуман аль-балага», написанного, по всей видимости, уже в газневидское время. Два её бейта, то есть двустишия, он разобрал как пример ильтифата, фигуры, при которой поэт внезапно меняет адресата речи. Её стихи знал и читал хорасанский суфий шейх Абу Саид Абу-л-Хайр, живший с 967 по 1049 год. В его жизнеописании «Тайны единобожия в деяниях шейха Абу Саида» рассказано, как шейх хоронил маленького сына и у его могилы со слезами произнёс бейты из её газели, не называя автора. В другом эпизоде того же жития шейх посреди собрания подзывает своего сына Бу Тахира, притягивает его к себе за полу халата, объявляет, что посвящает его и его потомков служению суфиям, и в напутствие снова читает её строки. В переводе М. Л. Рейснер и А. Н. Ардашниковой они звучат так: «Ты хочешь довести любовь до конца? / О, сколько неприятного тебе придется признать приятным!»

Руки переписчика над раскрытой рукописью антологии. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Полное имя поэтессы, Рабиа бинт Кааб Куздари, и самые ранние сведения о ней содержит антология Ауфи «Лубаб аль-альбаб», составленная в 1221 году. Он хвалил её стихи на арабском и на персидском, привёл четырнадцать её бейтов и писал, что учёностью она превосходила мужчин своего времени. Там же объяснено её прозвище «медная муха»: в одном стихотворении она вспоминает Иова, на которого за долготерпение с неба пролился дождь из саранчи с золотыми головами, и пишет, что ей тогда полагается хотя бы одна медная муха. Ещё один её бейт в 1233 году привёл Шамс ад-Дин Мухаммад ибн Кайс ар-Рази в своде правил персидской поэзии, где он служит примером стихотворного размера.

Повесть Аттара о дочери балхского эмира

Связный рассказ о её жизни появился лишь у поэта-суфия Фарид ад-Дина Аттара, жившего примерно с 1158 по 1230 год. В двадцать первой беседе поэмы «Илахи-наме», «Божественная книга», он поместил историю, озаглавленную «Рассказ о балхском эмире и о том, как влюбилась дочь его», и исследователи предполагают, что до Аттара эта легенда передавалась устно. У него эмир Кааб правит в краю Балха, его сына зовут Харис, а дочь носит имя Зайн аль-Араб, «Краса арабов», и всё, что слышит вокруг, тотчас перекладывает в стихи. Умирая, отец поручает её брату и просит найти ей достойного мужа.

Девушка с плоской крыши дворца смотрит на вечерний пир в саду. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Однажды, выйдя на крышу дворца во время пира, который Харис устроил в саду, девушка увидела раба по имени Бекташ, хранителя казны, который стоял перед эмиром с кубком и играл на рубабе. Целый год она тайно болела этой любовью, пока кормилица не выведала её секрет и не взялась передать Бекташу письмо со стихами, к которому девушка приложила нарисованный ею собственный портрет. Когда же он при встрече схватил её за подол, она оттолкнула его, сказав, что он лишь посредник, а не цель её чувства. Как-то Харис услышал, как сестра поёт в лугах стихи о тюрке из племени ягма, и она успела заменить в них слова, будто пела о водоносе.

Кормилица в галерее дворца прячет в рукав свёрнутое письмо. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Когда на Хариса напало вражеское войско, среди воинов эмира оказался всадник с закрытым лицом, который сразил десятерых врагов, вынес из боя раненого Бекташа и исчез, а победу решила подмога, присланная царём Бухары. Позже у дороги её встретил Рудаки, и хотя сам он, по словам Аттара, слагал стихи, подобные расплавленному золоту, девушка отвечала на его строки ещё искуснее. Поражённый её даром, поэт запомнил эти стихи и прочёл их на пиру у бухарского царя, где был и Харис, рассказав заодно, кому они посвящены. Харис притворился пьяным и промолчал, а вскоре один из друзей Бекташа открыл ларец, в котором тот бережно хранил её стихи, приняв его за шкатулку с драгоценностями, и отнёс эти листы эмиру.

Бекташа заковали и бросили в колодец, а сестру Харис велел посадить в жарко натопленную баню, вскрыть ей вены и замуровать входы, и, умирая, она писала на стенах стихи собственной кровью. Наутро, когда баню открыли, эти строки прочли на стенах, и Аттар приводит их целиком. В оригинале они начинаются так:

نگارا بی تو چشمم چشمه سارست
همه رویم بخون دل نگارست

В этом бейте героиня говорит возлюбленному, что без него её глаза стали родниками и лицо окрашено кровью сердца. Дальше она называет мир любви миром трёх дорог, огня, слёз и крови:

سه ره دارد جهان عشق اکنون
یکی آتش یکی اشک و یکی خون

Бекташ выбрался из колодца, на рассвете убил Хариса и, придя на могилу возлюбленной, заколол себя кинжалом. Пересказывая эту повесть, Е. Э. Бертельс заметил, что «уже на таком раннем этапе мы находим в персидско-таджикской литературе все элементы романа».

Земная любовь или притча о душе

Посреди рассказа Аттар ссылается на слова Абу Саида, который будто бы расспрашивал о дочери Кааба и понял, что её стихи не имели никакого отношения к смертному человеку, а раб был для неё лишь посредником на пути к Богу. Таких подробностей в сохранившихся жизнеописаниях самого шейха нет, но его толкование создало поэтессе в поздней традиции образ подвижницы. Вслед за Аттаром поэт Абдуррахман Джами, живший в 1414–1492 годах, включил её в раздел о женщинах-мистиках своей книги «Нафахат аль-унс», и исследователи считают, что его рассказ целиком восходит к Аттару. В XIX веке Риза Кули-хан Хидаят, поэт, филолог и историк, сделал её историю сюжетом любовно-мистической поэмы «Цветник Ирама».

Старец-суфий читает стихи ученикам в хорасанской обители. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Другие исследователи читают эти стихи иначе. Ауфи суфийкой её не называет, о ней молчат ранние суфийские своды и даже «Тазкират аль-аулийа» самого Аттара, книга жизнеописаний святых, а историк литературы Забихулла Сафа объяснял её мистический образ смешением с другой подвижницей того же имени и считал её стихи стихами о земной любви. Авторы московского учебника обращают внимание на то, что слова «Я этого достигла…», которые Аттар со ссылкой на Абу Саида связывает с дочерью Кааба, в другом эпизоде жития самого шейха относятся к знаменитой подвижнице из Басры Рабие аль-Адавии, умершей в 801 году. Они же полагают, что сама легенда возникла как «псевдоисторический комментарий» к стихам поэтессы о любовных страданиях, а позднее письменная традиция закрепила её биографию как символ любви человека к Богу.

Газели Робии Балхи о море любви

Её стихи сохранились разрозненными строками, которые собирали уже в позднейшие века, а дивана, то есть собрания стихов, от неё не осталось. По разным подсчётам, уцелело от сорока трёх до шестидесяти одного бейта, в том числе несколько газелей. Одну из них, ту самую, что звучит в житии Абу Саида, авторы учебника считают типичным образцом ранней газели. В переводе М. Л. Рейснер и А. Н. Ардашниковой она начинается так:

Я снова попалась в тенета любви,
Все мои усилия [вырваться] были бесплодны.
Любовь – это бескрайнее море,
Разве можно переплыть его, о несчастный?

Заканчивается газель признанием: «Рвалась я, как необъезженный конь, не знала я, / Что чем сильнее дергаешь, тем туже затягивается петля». Сравнение любви с бескрайним морем, по предположению тех же авторов, могло стать источником образа в одной из более поздних газелей.

Ночное бурное море и корабль под парусом среди высоких волн. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

Писала она на двух языках, и ей принадлежит одно из самых ранних в персидской поэзии стихотворений, где арабские строки перемежаются персидскими: в нём поэтесса спрашивает у птицы, плачущей ночью на ветке, отчего та стонет, если не разлучена с милым. В другой газели каждый бейт завершается словом «ветер», а в стихах о возлюбленном она охотно прибегает к ласковым уменьшительным формам, называя его «гостеньком». Исследовательница Рухангиз Карачи, разобрав пять её газелей, насчитала в них 177 слов, из которых 100 персидских, 73 арабских и 4 арабизированных. Саид Нафиси, относивший поэтессу к кругу Рудаки, сравнивал бейт Рудаки о верёвке, которая, как бы длинна ни была, в конце концов пройдёт сквозь петлю, с её бейтом на тот же образ, где она обращается к самой себе по имени, «дочь Кааба», и уговаривает себя не отчаиваться, хотя возлюбленный далеко. Бертельс выделял её стихи из придворной любовной лирики X века как «проникнутые теплотой и искренностью».

Могила в Балхе и юбилей в Душанбе

Могилу поэтессы традиция помещает в Балхе, хотя исторические источники о месте её погребения молчат. В 1926 году к востоку от мавзолея Ходжи Парсы в Балхе обнаружили захоронение, которое предположительно сочли её могилой, и над ним возвели небольшое строение. Исследовательница Шамим Хумаюн видит в появлении мавзолея соединение государственного замысла с местной традицией: по давнему суфийскому обычаю, известному во всём исламском мире, святые места обретали через сны, и место погребения определяли, опираясь на видения и стихи. Само святилище Парсы, покрытое изразцами, относят к тимуридскому времени, к 1460–1461 годам.

Изразцовое святилище Ходжи Парсы в Балхе с ребристым куполом. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»

В Афганистане её имя носит родильная больница в Кабуле, а в 1974 году о ней сняли исторический фильм «Рабиа Балхи». В Таджикистане юбилейный год отмечают с начала 2026-го. В феврале о её жизни и наследии говорили на литературной встрече в Государственном институте изобразительных искусств и дизайна, в июне Национальная библиотека провела международную конференцию «Робия Балхи – первая женщина таджикской и персидской литературы», а в июле в Союзе писателей литературовед Анзурат Маликзода предложила учредить литературную премию её имени и разбить парк в её честь, сказав, что если Рудаки называют отцом таджикско-персидской поэзии, то Робию Балхи по праву можно считать её матерью. О включении юбилея в список ЮНЕСКО мы писали в ноябре 2025 года.

Последние свои стихи, по преданию, она написала кровью на стенах балхской бани, и прочесть их можно только в поэме Аттара. Другие её строки дошли до нынешнего читателя иным путём, рассеянные по трактатам, антологиям и житиям. Радуяни сохранил два бейта среди примеров риторических фигур, Ауфи записал в свою антологию четырнадцать, ар-Рази пояснял её бейтом стихотворный размер, а строки одной из её газелей вошли в житие шейха Абу Саида, который вспоминал их и в час утраты, и в день, когда посвящал сына служению суфиям. По этим разрозненным страницам её стихи и собирают заново, бейт за бейтом, с тех пор как составители средневековых антологий впервые занесли их в свои книги.

Пустой столик с листом бумаги, каламом и догорающим светильником. Изображение: Сгенерировано с помощью ИИ редакцией ИА «Караван Инфо»